[толстовец]

из книги Александры Толстой "Отец"
«Патриархальное варварство» въелось в плоть и кровь русского человека: и в добрейшую тетеньку Татьяну Александровну,
не понимавшую, почему надо было отпускать дворовых людей на волю, и в соседей помещиков, и в садовника,
и в старосту, который, как Толстой записал в дневнике: «глубоко презирает меня и мне трудно с ним что-нибудь сделать».

Толстой страдал от всех этих противоречий. Ему хотелось наладить хозяйство, чего нельзя было сделать,
не применяя строгости. Неправда крепостничества все больше и больше мучила его. Все существо Толстого,
в то время непротивленца не по теории, которую он выработал гораздо позднее, а по самой натуре своей —
возмущалось и страдало. Он органически не мог наказывать людей, делать им больно, даже не мог спокойно
сделать им выговор. Он мог рассердиться, накричать, даже ударить, но после этого всегда наступало
мучительное раскаяние. Крепостной Сашка украл масло, и староста требовал, чтобы барин наказал его.
Но Сашка сказал, «что он не знает, что с ним делается, когда он выпьет», и что «у него ноги гниют»,
и барин «увещевал и еще наградил его». «Глупо, — записал Толстой в дневнике, — но что я могу иначе делать».

Разве староста мог уважать такого барина? Разве можно было навести какой-то порядок, когда барин, вместо того,
чтобы наказать негодяя, еще награждает его за то, что он масло украл, да еще занимается всякими пустяками.

Николай Николаевич Толстой рассказывал о своем брате Льве : «Левочка желает все захватить разом, не упуская ничего,
даже гимнастики. И вот у него под окном кабинета устроен гимнастический бар. Конечно, если отбросить предрассудки,
с которыми он так враждует, он прав: гимнастика хозяйству не помешает; но староста смотрит на дело несколько иначе:
«придешь, говорит, к барину за приказанием, а барин, зацепившись одной коленкой за жердь,
висит в красной куртке головой вниз и раскачивается; волосы отвисли и мотаются, лицо кровью налилось;
не то приказания слушать, не то на него дивиться».