Дневник Валерии. Разнообразные темы.

[Валерия57]

ottikubo

11 января 2026, 06:53

Бонтон
Встречаю внука из школы. Он еще идет по двору к воротам, где дожидаются мамы и бабушки, а я уже вижу в его облике некоторый непорядок. Охранник выпускает его. Я протягиваю салфетку и говорю: "Вытри нос!"
Он вытирает, улыбается мне ободряюще и говорит: "Лучше было бы, если бы ты сказала: "Привет! Как дела? Как прошел твой день?", а уж потом..."
Я немного обалдеваю от его очевидной правоты и, особенно, от дружелюбной формы, в которой он преподал мне урок хороших манер. Все же решаюсь спросить:
- А сколько вежливых слов надо сказать прежде, чем доберемся до дела?
- Около пяти, - отвечает он, подумав. - А то мне кажется, что ты на меня сердишься.

Дома его ждет котлетка с пюре.
- Э-э... хорошая погода, - говорю я... - солнышко и птички... Пойди вымой руки!!!

[Валерия57]

mama_gremlina

7 января 2026, 18:45

Каникулы

Катались на лыжах, около пяти часов по совокупности, в спортивном режиме, по лесу и озеру

Выбегали босиком в снег, растирались снегом, умывались снегом, немножко даже валялись (но это уже в верхней одежде)

Гуляли по лесу, по зимнему городу, заходили в кафе, ходили в кино (на Чебурашку, ничего такое, съедобное, трогательное, только Чебурашка бесячий бандерлог, мы теперь нашу Васю Чебурашкой зовем, когда она начинает вредить)

Читали книги, лечили книги, смотрели фильмы на планшете, учили математику, готовились к урокам по математике, играли на синтезаторе, варили рождественскую кашу, катались с горки на картонках

Ездили в монастырь на Рождественскую Всенощную и Литургию, пять с половиной часов между прочим

Спали, сколько хотели

Хорошие были каникулы, хоть и маленькие. Завтра двоим из нас в школу, а мне, соответственно на работу в ту же школу

Сидя, вымытые, собранные, играют на ковре в Эволюцию, спать не хотят, выспались за каникулы

[Валерия57]

klarissa45

6 января 2026, 22:35

С Рождеством по старому стилю ( стихи Бродского про Рождество разных лет)



С Рождеством. Которое мы почему-то справляем по старому стилю, а Новый год по новому.

В этом вся наша жизнь.

Но я открыла свой прошлогодний пост.
https://klarissa45.livejournal.com/718790.html

Снова любуюсь на Марию с младенцем.
( У православных Марию называют Богородицей, а она по сути совсем девочка.)



Заказала колонке Алисе Генделя.
И слушаю Zadok the Priest.

А у русских есть еще и старый Новый год. Странный русский праздник.




*****

Спаситель родился
в лютую стужу.
В пустыне пылали пастушьи костры.
Буран бушевал и выматывал душу
из бедных царей, доставлявших дары.
Верблюды вздымали лохматые ноги.
Выл ветер.
Звезда, пламенея в ночи,
смотрела, как трех караванов дороги
сходились в пещеру Христа, как лучи.
1963


*****

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Звезда светила ярко с небосвода.
Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
Шуршал песок. Костер трещал у входа.

Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
И тени становились то короче,
то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
что жизни счет начнется с этой ночи.

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Крутые своды ясли окружали.
Кружился снег. Клубился белый пар.
Лежал младенец, и дары лежали.
Январь 1964 года


*****
В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства -
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.
24 декабря 1971


*****
Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве.
В эту пору — разгул Пинкертонам,
и себя настигаешь в любом естестве
по небрежности оттиска в оном.
За такие открытья не требуют мзды;
тишина по всему околотку.
Сколько света набилось в осколок звезды,
на ночь глядя! как беженцев в лодку.
Не ослепни, смотри! Ты и сам сирота,
отщепенец, стервец, вне закона.
За душой, как ни шарь, ни черта. Изо рта —
пар клубами, как профиль дракона.
Помолись лучше вслух, как второй Назорей,
за бредущих с дарами в обеих
половинках земли самозваных царей
и за всех детей в колыбелях.
1986 год


*****

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь Матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была Звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях Ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
Звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.
24 декабря 1987 года


*****
…погонщик возник неизвестно откуда.

В пустыне, подобранной небом для чуда,
по принципу сходства, случившись ночлегом,
они жгли костер. В заметаемой снегом
пещере, своей не предчувствуя роли,
младенец дремал в золотом ореоле
волос, обретавших стремительно навык
свеченья — не только в державе чернявых,
сейчас, но и вправду подобно звезде,
покуда земля существует: везде.
25 декабря 1988 года


*****
Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,
используй, чтоб холод почувствовать, щели
в полу, чтоб почувствовать голод — посуду,
а что до пустыни, пустыня повсюду.
Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,
огонь, очертанья животных, вещей ли,
и — складкам смешать дав лицо с полотенцем -
Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.
Представь трех царей, караванов движенье
к пещере; верней, трех лучей приближенье
к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал
(Младенец покамест не заработал
на колокол с эхом в сгустившейся сини).
Представь, что Господь в Человеческом Сыне
впервые Себя узнает на огромном
впотьмах расстоянье: бездомный в бездомном.
1989 год


*****

Не важно, что было вокруг, и не важно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.

Во-первых, они были вместе. Второе,
и главное, было, что их было трое,
и всё, что творилось, варилось, дарилось
отныне, как минимум, на три делилось.

Морозное небо над ихним привалом
с привычкой большого склоняться над малым
сверкало звездою — и некуда деться
ей было отныне от взгляда младенца.

Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
способностью дальнего смешивать с ближним.
25 декабря 1990 года


*****
Младенец, Мария, Иосиф, цари,
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины
— все стало набором игрушек из глины.

В усыпанном блестками ватном снегу
пылает костер. И потрогать фольгу
звезды пальцем хочется; собственно, всеми
пятью — как младенцу тогда в Вифлееме.

Тогда в Вифлееме все было крупней.
Но глине приятно с фольгою над ней
и ватой, разбросанной тут как попало,
играть роль того, что из виду пропало.

Теперь Ты огромней, чем все они. Ты
теперь с недоступной для них высоты
— полночным прохожим в окошко конурки
из космоса смотришь на эти фигурки.

Там жизнь продолжается, так как века
одних уменьшают в объеме, пока
другие растут — как случилось с Тобою.
Там бьются фигурки со снежной крупою,

и самая меньшая пробует грудь.
И тянет зажмуриться, либо — шагнуть
в другую галактику, в гулкой пустыне
которой светил — как песку в Палестине.
Декабрь 1991 года




Колыбельная

Родила тебя в пустыне
я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя.

В ней искать тебя напрасно.
В ней зимой
стужи больше, чем пространства
в ней самой.

У одних — игрушки, мячик,
дом высок.
У тебя для игр ребячьих -
весь песок.

Привыкай, сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
в ней тебе.

Я тебя кормила грудью.
А она
приучила взгляд к безлюдью,
им полна.

Той звезде, на расстояньи
страшном, в ней
твоего чела сиянье,
знать видней.

Привыкай, сынок, к пустыне.
Под ногой,
окромя нее, твердыни
нет другой.

В ней судьба открыта взору
за версту.
В ней легко узнаешь гору
по кресту.

Не людские, знать, в ней тропы!
Велика
и безлюдна она, чтобы
шли века.

Привыкай, сынок, к пустыне,
как щепоть
к ветру, чувствуя, что ты не
только плоть.

Привыкай жить с этой тайной:
чувства те
пригодятся, знать, в бескрайне
пустоте.

Не хужей она, чем эта:
лишь длинней,
и любовь к тебе — примета
места в ней.

Привыкай к пустыне, милый,
и к звезде,
льющей свет с такою силой
в ней везде,

точно лампу жжет, о Сыне
в поздний час
вспомнив, Тот, Кто сам в пустыне
дольше нас.
Декабрь 1992 года


*****
Что нужно для чуда? Кожух овчара,
щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок
огрызок пространства и неба кусок.

И чудо свершится. Зане чудеса,
к земле тяготея, хранят адреса,
настолько добраться стремясь до конца,
что даже в пустыне находят жильца.

А если ты дом покидаешь — включи
звезду на прощанье в четыре свечи,
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.
1993 год

*****
В пещере (какой ни на есть, а кров!
Надежней суммы прямых углов!),
в пещере им было тепло втроем;
пахло соломою и тряпьем.

Соломенною была постель.
Снаружи молола песок метель.
И, вспоминая ее помол,
спросонья ворочались мул и вол.

Мария молилась; костер гудел.
Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
Младенец, будучи слишком мал,
чтоб делать что-то еще, дремал.

Еще один день позади — с его
тревогами, страхами; с «о-го-го»
Ирода, выславшего войска;
и ближе еще на один — века.

Спокойно им было в ту ночь втроем.
Дым устремлялся в дверной проем,
чтоб не тревожить их. Только мул
во сне (или вол) тяжело вздохнул.

Звезда глядела через порог.
Единственным среди них, кто мог
знать, что взгляд ее означал,
был Младенец; но Он молчал.
Декабрь 1995 года

Теги
Бродский, Рождество, Россия, старый Новый год, стихи

[Валерия57]

Писатель | Медь

Любовь


- Мам, ты что, в 82 года замуж собралась?!

Она не собиралась замуж. Она просто хотела, чтобы рядом был кто-то живой. Чтобы было кому вызвать скорую, если упадёт. Кому сказать «доброе утро».

Но дочь почуяла неладное: мамин дом уплывает из рук.

Вере Степановне восемьдесят два. Муж умер давно. Деревня пустеет, а дети звонят раз в месяц, говорят «некогда» и вешают трубку.

Но однажды случается то, после чего молчать уже невозможно. И тогда она решается открыть шкатулку.

Вот только готовы ли дети прочитать то, что там внутри? И успеют ли?

***

Вера Степановна проснулась от тишины. Тишка, старый пес, не скулил у двери, как обычно. Лежал у печки, дышал тяжело.

- Что, старик? - Вера опустилась на колени рядом. - Тоже ноги не держат?

Тишке было четырнадцать. По собачьим меркам он был глубоким стариком. Вере Степановне исполнилось восемьдесят два, и они встретили вместе немало рассветов.

Она выглянула в окно. За стеклом висело серое небо, голые березы, соседский дом с заколоченными окнами. Еще три года назад там жила Маша, подруга с детства. Потом инсульт, дом престарелых, а через полгода - могила на сельском кладбище.

Теперь в Прутьево жилых домов осталось немного.

- Вот и живем, Тишка, - сказала Вера. - Вдвоем с тобой.

Нажмите тут для просмотра всего текста

На комоде стояли фотографии. Петр, еще молодой, в костюме, на их серебряной свадьбе. Умер девятнадцать лет назад - инфаркт, прямо в огороде, среди грядок, которые так любил. Не дотянули врачи - пока скорая добралась из райцентра, было уже поздно.

Рядом стояла еще одна рамка: трое детей. Оля, Андрюша и... Галочка.

Вера отвела взгляд. Тридцать восемь лет прошло, а смотреть на это фото до сих пор больно.

Галочке было семь, когда менингит забрал ее за три дня. Восемьдесят шестой год, июнь. Оля тогда заканчивала школу - семнадцать лет, впереди выпускной. Андрею было пятнадцать.

После похорон что-то сломалось.

Вера помнила: она сама будто окаменела. Месяцами не могла плакать, не могла говорить о Гале, не могла смотреть на ее вещи. Оля приходила вечерами, садилась рядом, ждала - объятий, слов, хоть чего-то. А Вера сидела, глядя в стену. Не потому, что не любила - потому что внутри все умерло.

Потом Оля перестала приходить. Закрылась в учебе. Поступила в Москву - и будто выдохнула. Андрей ушел в спорт, потом в армию, потом уехал во Владивосток. Чем дальше от дома - тем легче.

А Вера осталась. Сначала с Петром, потом - без него. Сначала ради детей, потом - ради внуков, которые приезжали все реже. Теперь - просто осталась. Потому что уезжать некуда. И незачем.

***

Старенький кнопочный телефон, подарок внучки, зазвонил в восемь утра. Вера схватила трубку, сердце екнуло: может, Оля?

- Алло, Вера Степановна? Это Роман Петрович.

Голос соседа звучал густо, немного виновато.

- Здравствуй, Рома.

Они знали друг друга всю жизнь. В одном селе родились, в одну школу ходили, на одних танцах кружились. Потом она вышла за Петра, он женился на Тамаре. Жили через три дома, растили детей, хоронили родителей. Тамара умерла год назад.

- Я тут... - Роман Петрович замялся. - Хотел зайти, разговор есть.

- Заходи. Чай поставлю.

Он пришел через полчаса. Высокий, сутулый, в старом пиджаке.

- Вера... Я вот что подумал. Мы с тобой - что? Оба одни. Тебе восемьдесят два, мне - восемьдесят пять. Сколько нам осталось? Год? Два? Пять, если повезет?

- К чему ты, Рома?

- Давай вместе доживать. - Он поднял глаза. - Я не про... не про то. Просто вместе. Легче будет. Зимой - дрова, снег. Летом - огород. Ты готовишь хорошо. Я еще кое-что могу по хозяйству. Крышу подлатать, забор поправить.

Вера молчала. Сердце стучало громко, неровно.

- Ты подумай, - торопливо добавил он. - Я не тороплю. Просто... знаешь, Тамара перед смертью сказала: «Ромка, не сиди один. Найди кого-нибудь, чтоб было кому стакан воды подать». Вот я и подумал... Мы же всю жизнь рядом. Чего теперь-то порознь?

- Рома, - Вера накрыла его руку своей. Ладонь у него была теплая, шершавая. - Я подумаю. Хорошо? Только сначала с детьми поговорю.

***

Вечером Вера набрала номер дочери. Ольга ответила на пятом гудке.

- Мама? Что случилось?

- Ничего не случилось, Олечка. Просто поговорить хотела.

- Мам, у меня совещание через десять минут. Давай быстрее.

Вера вздохнула. Быстро. Вся жизнь теперь - быстрее.

- Роман Петрович заходил сегодня. Ну, сосед мой, помнишь? Предложил... - она запнулась, - вместе жить. Не расписываться, просто... помогать друг другу. Чтоб не одной...

Повисло молчание, долгое и тяжелое.

- Мама, ты что, замуж собралась?!

- Я же говорю - не расписываться...

- А дом? Дом тогда ему достанется?

- Какой дом, Оля? Я просто одна, мне тяжело...

- Мама, я сейчас не могу это обсуждать. Давай на выходных.

В телефоне раздались гудки.

Вера медленно опустила трубку. На выходных. Ольга не звонила три недели, теперь позвонит на выходных.

Вечером раздался звонок от Андрея. Владивосток находился в одиннадцати часах разницы, там уже наступило утро.

- Мам, Ольга сказала, что ты замуж собралась? В восемьдесят два года?

- Андрюша, это не так...

- Мам, ты понимаешь, что будет? Этот мужик въедет в твой дом, а потом - все, детям ничего не достанется. Я такое сто раз видел.

- Какой мужик? Это Рома, ты его с детства знаешь...

- Знаю. И знаю, как это бывает. У Сереги на работе теща вышла замуж в семьдесят пять, а через два года - все, дом переписала на нового мужа. Дети судились три года.

- Андрей, я не собираюсь ничего переписывать...

- Мам, я тебя прошу: не делай глупостей. Ладно? Мне бежать надо, у меня встреча.

Раздались гудки.

Вера положила трубку и долго сидела в темноте. Тишка подошел, ткнулся носом в колено, заскулил тихонько.

— Вот так, Тишка. Боятся, что дом отдам, а что я помру тут одна – не боятся.

***

Через три дня Роман Петрович пришел снова. Принес банку меда - свой, с пасеки, которую держал еще при Тамаре.

- Ну что, Вера? Надумала?

Она отвела глаза. Не могла смотреть - стыдно было.

- Рома... Не могу. Дети против.

Он помолчал. Поставил банку на стол.

- Против чего? Чтоб мать не одна была? – в его голосе слышалась горечь.

- Они думают, что ты... что я...

- Что дом хочу отобрать? - Он усмехнулся. - У меня свой дом есть. Мне восемьдесят пять лет, Вера. Мне жить осталось - может, год, может, два. Какой мне дом? Я просто... - он запнулся, - не хочу один умирать. И тебе помочь хочу, пока могу.

Вера молчала.

Роман Петрович встал, надел шапку.

- Ладно. Извини, что побеспокоил. Бог тебе судья. - Он остановился у двери, обернулся. - И детям твоим - тоже. Когда приедут тебя хоронить - пусть вспомнят, что могли по-другому отреагировать.

Дверь закрылась. Вера осталась одна.

***

Через неделю пришел отец Сергий - молодой священник, лет сорока, который служил в соседнем селе. В Прутьево церкви не было, но он приезжал раз в месяц - навещал стариков, привозил просфоры, разговаривал.

- Вера Степановна, благослови вас Господь. Как здоровье?

- Спасибо, батюшка. Скриплю помаленьку.

Они сидели за чаем. Отец Сергий рассказывал про приход, про ремонт колокольни, про бабу Клаву из Михеево, которая на девяносто третьем году вышивает иконы.

- А вы, Вера Степановна? Как на душе у вас?

Вера помолчала. Потом сказала - тихо, почти шепотом:

- Тяжело, батюшка. Одна я. Совсем одна. Дети... - голос дрогнул, - дети не едут. Звонят редко. Я для них обуза.

- Не обуза, Вера Степановна. Они любят вас. Просто... жизнь такая стала. Все бегут куда-то. Некогда остановиться.

- А мне некуда бежать. Я уже добежала. - Она посмотрела в окно. - Знаете, батюшка, я иногда думаю: может, это наказание? За Галочку?

- Почему - наказание?

- Когда она умерла... я ведь окаменела. Не могла плакать, не могла говорить. А Оля с Андреем - они ждали. Они были детьми, им нужна была мать, любовь материнская. А я.… я была как мертвая. Вот они и отдалились. Правильно, наверное.

Отец Сергий накрыл ее руку своей.

- Вера Степановна. Вы не окаменели - вы несли свой крест. Такой, что не каждому под силу. Потеря ребенка - это... - он помолчал. - Это страшнее смерти. Но вы выжили и детей вырастили. Это не вина - это подвиг.

Вера заплакала.

- Батюшка... Я хочу, чтобы они приехали. Хоть раз. Пока я жива. Просто - посидеть рядом с ними. Сказать: «Мама, мы тебя любим». Больше мне ничего и не надо.

- Напишите им. Отправьте письмо настоящее. Чтобы прочитали, когда будет время, и подумали.

- Я писала... - Вера вытерла слезы. - Много писала, но не отправляла. Боялась показаться навязчивой.

- А вы не бойтесь. Напишите - и отправьте. Пусть знают.

***

Декабрь выдался морозным. Вера носила дрова из сарая, топила печку, варила суп из картошки и капусты. Нина Федоровна заходила через день - приносила хлеб из райцентра, молоко от Кузнецовых, которые держали корову. Сама Нина была немолода - семьдесят восемь лет, больные колени, давление. Помогала чем могла.

Тишка совсем ослаб. Лежал у печки, не вставал, ел мало. Вера садилась рядом, гладила по седой морде.

- Потерпи, старик. Вместе потерпим.

Двадцать третьего декабря, Вера вышла на крыльцо - вынести золу. Ступенька обледенела за ночь. Нога поехала, Вера взмахнула руками и упала. Острая, страшная боль прошила бедро.

Дотянуться до телефона не смогла. Он остался в доме, на комоде. Вера лежала на промерзших досках, смотрела в серое небо. Холод полз под телогрейку, забирался в кости.

- Господи... - прошептала она. - Неужели так? Одной, на крыльце, как собака?

Прошел час. Или два - Вера потеряла счет времени. Пальцы онемели, губы не слушались.

Потом раздался голос:

- Вера! Верочка! Ты живая?!

Нина Федоровна. Зашла проведать - и слава богу.

Скорая из райцентра ехала два с половиной часа. Санитары, молодые ребята, замерзшие и хмурые, осторожно переложили Веру на носилки.

Диагноз в больнице звучал страшно: перелом шейки бедра.

***
Ольга позвонила в больницу на следующий день.

- Мам, как ты? Мне Нина Федоровна сообщила.

- Лежу, Олечка. Врачи говорят - операция нужна, иначе не встану.

- Да, мне объяснили. Я узнавала - в Твери хорошая клиника есть. Я оплачу, не волнуйся.

- Спасибо, доченька. - Вера помолчала, собираясь с духом. - Оля... ты приедешь?

Пауза. Долгая, как вечность.

- Мам... сейчас никак. Конец года, отчеты, у меня проект горит. Но я пришлю кого-нибудь! Сиделку. Хорошую, с рекомендациями. Лидия зовут, из Твери. Она будет ухаживать, пока не поправишься.

- Оля... - Голос Веры дрогнул. - Мне не сиделка нужна. Мне нужно, чтобы ты приехала. Хоть на денечек. Просто… побыть рядом.

Молчание.

- Мама, пожалуйста. Не начинай. Я делаю все, что могу. Лидия - отличный специалист, она...

- Хорошо, Оля. - Вера закрыла глаза. - Спасибо. Ты хорошая дочь.

Это была ложь. Но правду сказать не хватило сил.

Операцию сделали в начале января. Профессор Карпенко, пожилой и спокойный, сказал: «Вера Степановна, вы молодец. Кости крепкие, организм сильный. Через три месяца будете ходить».

Через три месяца. Целая вечность.

Лидия, женщина лет пятидесяти с профессионально-ровным голосом, приехала на следующий день после выписки. Поселилась в Галочкиной комнате.

- Вера Степановна, вам нельзя вставать без помощи. Если что нужно - зовите.

Чужой человек в доме. Чужие руки подают еду. Чужой голос спрашивает: «Как себя чувствуете?»

Вера лежала, смотрела в потолок. За окном бушевал февраль, мела метель, стояло белое безмолвие. Тишка умер на второй неделе. Утром Вера проснулась - а он лежит у печки, холодный, тихий. Ушел во сне.

Лидия помогла его вынести. Похоронили в саду, под старой яблоней, которую еще Петр сажал.

- Подожди меня, старик, - сказала Вера, стоя у холмика на костылях. – Скоро и я к тебе.

***
В конце февраля Вера начала ходить - медленно, с ходунками, но сама. Лидия уехала: деньги закончились, а Ольга сказала по телефону: «Мам, тебе уже лучше, справишься. Нина Федоровна поможет, если что».

Справлюсь, подумала Вера. Всю жизнь справляюсь.

Разбирая вещи в комоде, она наткнулась на старую шкатулку - деревянную, с резной крышкой, подарок Петра на пятидесятилетие. Открыла и замерла.

Письма. Десятки писем, написанных за последние годы. Детям, внукам. Ни одно не отправлено.

«Олечка, родная моя. Сегодня твой день рождения - пятьдесят пять. Помнишь, как мы праздновали твои семнадцать? За неделю до... до Галочки. Ты была такая счастливая. А потом я не смогла быть рядом, когда тебе это было нужно. Прости меня, доченька. Я не нарочно. Я просто... сломалась.»

«Андрюша, сынок. Сегодня четыре года, как ты не приезжал. Я не виню тебя. Я понимаю: Владивосток далеко, работа, семья. Но помнишь, как в детстве ты сказал: «Мама, я всегда буду рядом»? Ты тогда упал с велосипеда, разбил коленку, а я тебя несла на руках до дома. Ты был такой маленький?»

«Катюша, внученька. Ты - единственная, кто звонит мне каждую неделю. Спасибо тебе за это. Иногда мне кажется, что только ты меня и слышишь.»

Вера перечитывала письма и плакала. Почему не отправила? Боялась показаться навязчивой. Боялась, что скажут: «Опять мама жалуется». Боялась... всего боялась.

А теперь - может, уже поздно?

Она вспомнила слова отца Сергия: «Напишите и отправьте. Пусть знают».

Вера взяла чистый лист. Начала писать - медленно, останавливаясь после каждого предложения.

«Катенька, родная моя внучка.

Если ты читаешь это письмо, значит, я решилась. Прости, что пишу тебе, а не маме. Маме я не смогла. Она не услышит. А ты - услышишь. Я знаю.

Катенька, я устала. Восемьдесят два года - это много. Не тело устало - душа. Тяжело быть одной. Тяжело знать, что ты нужна только как... как хозяйка дома, который когда-нибудь достанется детям.

Я не жалуюсь. Правда. Я просто хочу, чтобы хоть кто-то знал: я любила вас всех. Каждую минуту своей жизни. Даже когда не могла это показать.

В комоде, в деревянной шкатулке лежат мои письма. Я писала их годами, но так и не отправила. Если со мной что-то случится - прочитай их сама. И другим покажи. Маме, дяде Андрею. Пусть знают.

Береги себя, Катюша. И не откладывай любовь на потом. Я откладывала. Все думала: успею, потом скажу, потом обниму. А «потом» - оно не приходит. Есть только «сейчас».

Твоя бабушка Вера.»

Она запечатала конверт, вывела адрес.

На следующий день Нина Федоровна поехала в райцентр за лекарствами. Вера попросила опустить письмо в почтовый ящик.

- Внучке пишешь? - спросила Нина.

- Ей. - Вера помолчала. - Может, хоть она услышит.

***

Катя - студентка третьего курса педагогического, будущий учитель начальных классов - получила письмо в начале марта. Почерк бабушки узнала сразу - крупный, с легким наклоном вправо, чуть дрожащий на длинных словах.

Прочитала один раз. Потом - еще. Потом села на кровать в общежитии и заплакала.

Соседка Лена оторвалась от ноутбука:

- Кать, что случилось? Плохие новости?

- Бабушка... - Катя вытерла слезы. - Она пишет, что... что устала. Что одна. Что никому не нужна.

- Ого. А родители в курсе?

- Мама? - Катя горько усмехнулась. - Мама занята. Всегда занята. Последний раз у бабушки была год назад. На полдня.

Она набрала номер матери. Ольга ответила привычно-раздраженно:

- Катя, что? У меня обед с клиентом.

- Мам, я получила письмо от бабушки.

- Какое письмо? Она же не пишет писем.

- Написала. Мне. - Катя помолчала. - Мам, ей плохо. Очень плохо. Она пишет, что устала жить.

- Катя, не драматизируй. Бабушка всегда любила пожаловаться...

- Мам! - Катя повысила голос. - Ты вообще ее слышишь? Когда ты последний раз с ней нормально разговаривала? Не «привет-пока-некогда», а по-настоящему?

Молчание.

- Катя, мне некогда сейчас это обсуждать. Позвони вечером.

***

Катя сидела с телефоном в руках. Сессия через три недели. Экзамен по методике, экзамен по психологии, курсовая - не дописана. Если пропустить - академка, потеря года.

А бабушка - одна. В умирающей деревне. С письмом, которое читается как прощание.

***

Катя закрыла глаза. Вспомнила: бабушкин голос по телефону, теплый и чуть виноватый. «Катюша, я не отвлекаю? Просто соскучилась...» И она - сколько раз? - отвечала: «Бабуль, я сейчас не могу, давай потом?»

Потом. Потом. Потом.

«Не откладывай любовь на потом», - написала бабушка.

Катя открыла ноутбук. Нашла расписание электричек.

Через два часа она уже была на вокзале.

***

Прутьево встретило Катю тишиной. От станции - восемь километров по разбитой дороге; таксист из райцентра содрал тысячу, ворчал всю дорогу про «глухомань» и «бензин нынче дорогой».

Пустая улица, сугробы по пояс, покосившиеся заборы. Три дома с заколоченными окнами, два - с печным дымком.

Бабушкин дом Катя узнала издалека: голубые наличники, резное крыльцо, старая яблоня во дворе. Калитка скрипнула - звук из детства, когда она приезжала сюда каждое лето.

Постучала. Тишина.

- Бабушка! Это Катя!

Послышались шаги, медленные, шаркающие. Дверь открылась.

На пороге стояла Вера. Похудевшая, осунувшаяся, опирающаяся на ходунки. Седые волосы собраны в жидкий пучок, на плечах лежал вязаный платок.

- Катюша... - Голос сорвался. - Ты... ты приехала?

- Бабуля! - Катя бросилась к ней, обняла осторожно, боясь сломать. - Прости, что так долго. Прости, что не раньше.

Они стояли в дверях, обнявшись, и плакали обе - бабушка и внучка.

***

Вечером сидели на кухне. Пили чай с вареньем - прошлогодним, яблочным, из сада. Печка потрескивала, за окном синели сумерки.

- Бабуля, расскажи мне про все. Про Галю, про маму, про дядю Андрея.

Вера долго молчала. Потом начала говорить тихо, с паузами, будто каждое слово давалось с трудом.

- Галочка... Ей было семь. Красивая девочка, рыжая, в деда пошла. Заболела в июне - думали, простуда. А через три дня... - голос дрогнул. - Менингит. Врачи сказали: если бы раньше привезли - может, спасли бы. Но мы в деревне, до больницы - сорок километров. Пока сообразили, пока довезли...

Она замолчала. Катя сжала ее руку.

- После похорон я.… я как будто умерла. Внутри. Ходила, говорила, готовила, но меня не было. Оля приходила вечерами, садилась рядом. Ей было семнадцать, понимаешь? Выпускной через месяц, впереди - жизнь. А мать - как чужая. Я не могла ее обнять. Не могла сказать: «Я тебя люблю». Потому что внутри болело.

- А она?

- Она ждала. Месяц, два, полгода. Потом - перестала. Поступила в Москву и уехала. И я ее понимаю. Правда понимаю. Если мать - ледяная статуя, зачем к ней возвращаться?

- А дядя Андрей?

- Андрюша... Он другой. Он не ждал - он просто сбежал. Сначала в спорт, потом в армию, потом - во Владивосток. Чем дальше от дома - тем легче. Здесь для него все напоминало про Галю. Каждый угол. Каждая фотография.

Катя молчала. Впервые она видела семейную историю не обрывками, не намеками, а целиком.

- Бабушка... Почему ты никогда об этом не рассказывала?

- Кому? Оле? Она сказала бы: «Мама, не начинай». Андрею? Он бы повесил трубку. А тебе... - Вера улыбнулась, - тебе я боялась испортить детство. Ты приезжала такая счастливая. Зачем тебе мои горести?

- Затем, что ты - моя бабушка. И я люблю тебя.

Вера заплакала.

- Катюша... Ты - другая. Не знаю, откуда это в тебе, но... спасибо. Спасибо, что приехала.

***

На следующий день Вера достала шкатулку с письмами.

- Вот. Возьми. Я хотела, чтобы ты нашла их после... потом. Но раз ты здесь, то возьми сейчас.

Катя открыла крышку. Там лежали десятки конвертов подписанных, но без марок.

Они читали вместе весь день, до темноты. Письма маме, письма дяде, письма внукам. Годы невысказанной любви, годы молчания.

«Олечка, помнишь, как ты плакала перед выпускным? Денег на платье не было. А я.… я продала обручальное кольцо - единственное золото, что у нас было. Чтобы ты была красивой. Чтобы ты была счастливой. Ты так и не узнала. Почему я не сказала? Не хотела, чтобы чувствовала себя виноватой. А теперь думаю: может, надо было?

Катя отложила письмо.

- Бабушка... Мама знает про кольцо?

- Нет. Я сказала, что потеряла.

- Почему?!

- Потому что... - Вера помолчала. - Потому что так нас воспитали. Не говорить о жертвах, не ждать благодарности. Просто делать - и молчать.

- Но это же неправильно! Люди должны знать, что их любят!

- Должны, Катюша. - Вера улыбнулась грустно. - Но мы не умели говорить это словами. Ни я, ни мама моя, ни бабушка.

***
Катя пробыла три дня. Помогала по дому, готовила, топила печку. Они гуляли во дворе - медленно, Вера с ходунками, Катя рядом, под руку.

У могилы Тишки постояли молча. Холмик уже занесло снегом, только палочка с табличкой торчала.

- Он был хороший пес, - сказала Вера. - Четырнадцать лет рядом.

На третий день Катя засобиралась. Сессия, экзамены - никуда не денешься.

- Бабуля, я вернусь. Через две недели, сразу после экзаменов. Обещаю.

- Возвращайся, Катюша. Буду ждать.

Они обнялись на крыльце. Вера стояла маленькая, хрупкая, в вязаном платке. Катя рядом с ней казалась высокой, молодой, вся жизнь впереди.

- Бабуля... Я люблю тебя.

- И я тебя, Катюша. Больше жизни.

Такси увезло Катю по разбитой дороге. Вера стояла у калитки, махала рукой - пока машина не скрылась за поворотом.

Вечером Вера умерла.

Нина Федоровна нашла ее утром - зашла проведать, а дверь не заперта. Вера лежала в кровати, спокойная, умиротворенная. На тумбочке стояла фотография: она, Катя и Тишка, прошлым летом. И записка:

«Катюша, я дождалась. Спасибо тебе. Не плачь - я ухожу счастливой. Ты меня услышала. Этого достаточно.»

***

Ольга прилетела из Москвы в тот же вечер. Андрей - из Владивостока на следующий день.

У гроба, в маленьком сельском клубе, потому что морг был только в райцентре, они встретились впервые за пять лет.

- Почему ты не сказала, что ей так плохо?! - Ольга набросилась на Катю еще на пороге.

- Я говорила. Звонила тебе, ты сказала: «Не драматизируй».

- Я была занята! У меня работа!

- Ты всегда была занята, мама. Всю жизнь.

Ольга замолчала - как от пощечины.

Андрей стоял в стороне, смотрел в пол.

- Я опоздал, - сказал он тихо. - Как всегда.

Отпевал отец Сергий. Народу было немного: Нина Федоровна, Роман Петрович, несколько стариков из соседних деревень.

Похоронили рядом с Петром и Галочкой. Три креста стояли в ряд: семья воссоединилась.

***
После кладбища собрались на поминки в доме. На столе стояли кутья, блины, пироги от Нины Федоровны. За окном висел серый мартовский день, тяжелые тучи.

Ольга сидела у окна, смотрела на сад. Андрей разместился напротив, крутил в руках стопку. Катя была между ними.

Все молчали.

Потом Катя встала. В руках она держала шкатулку.

- Бабушка просила прочитать это. При всех.

- Что это? - Андрей поднял голову.

- Письма. Вам, маме, мне. Которые она написала, но так и не отправила.

Ольга побледнела.

- Катя, не надо. Не сейчас.

- Сейчас, мама. Бабушка просила. - Катя открыла первый конверт. - Это тебе.

И начала читать.

«Олечка, родная моя...

Помнишь, как ты плакала перед выпускным? Денег на платье не было. А я продала обручальное кольцо - единственное золото, что у нас осталось. Чтобы ты была красивой. Чтобы ты была счастливой.

Ты так и не узнала. Я не сказала. Почему? Не хотела, чтобы ты чувствовала себя виноватой. А теперь думаю: может, нужно было сказать? Может, тогда ты бы поняла, как сильно я тебя люблю?

Прости меня, доченька. Прости, что не смогла быть рядом после Гали. Я как окаменела - я умерла внутри. Но это не значит, что я перестала любить. Любовь осталась - только слов не было. Они застряли где-то внутри и так и не вышли наружу.

Я люблю тебя. Всегда любила. До последнего вздоха.

Твоя мама.»

Ольга сидела, не поднимая глаз. Слезы текли по щекам молча, беззвучно.

Катя взяла второй конверт.

«Андрюша, сынок...

Помнишь велосипед, который папа подарил тебе на десять лет? Ты разбил его в первый же день - на карьере, помнишь? Приехал домой в слезах, а я не ругала, ты тогда сказал: «Мам, я всегда буду рядом. Обещаю».

Я знаю, почему ты уехал. Знаю, что в этом доме тебе тяжело. Здесь - Галя. В каждом углу. В каждой фотографии. Ты бежал от нее. От нас. От меня.

Прости меня, что не смогла сделать этот дом теплым. Что после Гали стала чужой. Ты заслуживал лучшего.

Я люблю тебя, сынок. Помни об этом.

Твоя мама.»

Андрей уткнулся лицом в ладони. Плечи тряслись.

Роман Петрович, сидевший в углу, тихо сказал:

- Я ей говорил - давай вместе. Легче будет. А она: «Дети против». Не хотела вас расстраивать. - Он покачал головой. - Всю жизнь не хотела расстраивать. А вы...

Он не договорил, махнув рукой. Встал, вышел на крыльцо.

Ольга подняла голову. Лицо ее было мокрым от слез, красным, постаревшим.

- Почему... Почему она не сказала?! Я бы приехала! Я бы...

- Ты бы сказала: «Мама, не начинай», - ответила Катя. - Как всегда.

- Это правда, - прошептала Ольга. - Господи... Это правда.

***

После поминок гости разошлись. Ольга и Андрей остались одни в доме. Катя с ними.

Сидели в комнате, где Вера прожила последние годы. На стене висели фотографии. Свадьба родителей, черно-белая, 1962 год. Оля маленькая, с бантом. Андрей на велосипеде. Галочка - рыжая, смеющаяся, навсегда семилетняя.

- Оля... - Андрей заговорил первым. Голос хриплый, севший. - Ты помнишь Галю?

- Каждый день. - Ольга смотрела на фотографию. - Каждый божий день.

- После ее смерти... мы с тобой перестали разговаривать. Ты заметила?

- Заметила…. Я думала, ты меня винишь.

- А я думал - ты меня.

Они посмотрели друг на друга впервые за много лет.

Потом - медленно, неуклюже - обняла брата.

- Прости меня. За все. За молчание. За то, что не звонила.

- И ты меня прости. - Он обнял ее в ответ. - Давно надо было это сделать.

Катя смотрела на них - и плакала.

***

Март. Годовщина смерти.

Прутьево встретило семью солнцем. Снег еще лежал, но уже подтаивал, звенели первые ручьи.

Дом, отремонтированный за лето, стоял нарядный, свежий. Новая крыша, выкрашенные наличники, чистые окна. Во дворе росла молодая яблонька, посаженная в память о Вере.

Ольга приехала с мужем. Андрей - с женой Светланой и двумя сыновьями, Димой и Пашей. Мальчишки носились по двору, лепили снеговика, хохотали.

После кладбища собрались за столом. Нина Федоровна принесла пироги, отец Сергий освятил кутью.

- За Веру Степановну, - сказал он. - Царствие ей небесное. Хороший была человек. Терпеливый. Любящий.

Выпили молча.

Потом Катя встала из-за стола.

- Подождите. Мне нужно кое-что сделать.

Она вышла на крыльцо. Достала телефон. Набрала номер.

Мама ответила из комнаты - удивленно:

- Катя? Ты где?

- На крыльце, - сказала Катя. - Мам, я хотела сказать кое-что. По телефону, как бабушка просила.

- Что?

- Я люблю тебя.

Пауза.

- Катя... - голос Ольги дрогнул. - Я тоже тебя люблю. Очень.

- Я знаю, мам. Теперь - знаю.

Катя вернулась в дом. Ольга стояла у окна, глаза влажные.

- Спасибо, - сказала она тихо. - За урок.

- Это бабушкин урок. Я просто передала.

Эпилог

Вечером, когда все разошлись, Катя осталась одна в бабушкиной комнате. На тумбочке стояла последняя фотография: Вера, Катя и Тишка на крыльце, прошлым летом.

Катя стала писать.

«Дорогая бабушка.

Прошел год. Мы приехали - все вместе. Мама, папа, дядя Андрей с семьей. Мальчишки - Дима и Паша - лепили снеговика во дворе.

Ты просила меня - успевать. Я успеваю. Каждый день звоню маме. Говорю «люблю». Даже когда некогда. Даже когда кажется, что это лишнее.

Мама теперь тоже звонит. Мне, дяде Андрею. Говорит: «Просто хотела услышать голос». Раньше она так не умела. Ты бы гордилась ею.

Ты была права: потом - не бывает. Есть только сейчас.

Спасибо тебе за то, что научила меня главному.

Пока есть кому сказать, что любишь - говори.

Твоя Катя.»

[Валерия57]

На разъезде. А. И. Куприн
https://онлайн-читать.рф/%D0%BA%D1%8...7%D0%B4%D0%B5/

Читаю, вот. Куприн прекрасен. Рассказ "На разъезде" из раннего - традиционный "рождественский" рассказ про чудеса, которые могут случаться в жизни. Если люди наберутся смелости разрешить им случаться.

==========================================
Протеин- вред или польза
Александр Дзидзария

https://dzen.ru/video/watch/64a6b7a1...from_site=mail
================================================
Как выбрать протеин
https://dzen.ru/video/watch/66dca908...from_site=mail

[Валерия57]

Беснование

Из воспоминаний поэта Сергея Бехтеева: «Жена моего двоюродного брата А. Н. Хвостова… позднее министра внутренних дел, расстрелянного в Москве большевиками, была опасно больна, вследствие чего к ней просили пригласить из Кронштадта отца Иоанна.

Как близкие родственники больной, мы все были предупреждены своевременно об этом событии и, конечно, поспешили к указанному часу… В назначенный час отец Иоанн приехал к больной, перед домом которой уже собралась многочисленная толпа, с молниеносной быстротой оповещенная о его приезде.

Нажмите тут для просмотра всего текста

При виде его сердце мое исполнилось снова какой-то особой духовной радости. Его глаза, светло бездонные и голубые, как небо, смотрели с особой всеобъемлющей любовью, проникающей в душу и, казалось, видели все то, что было недоступно простому человеческому взору. Снова, как в вечно- памятный для меня день моего исцеления, зазвучали слова Его необычайной, нечеловеческой молитвы - беседы с Самим Богом. Он снова просил, он молил, он уговаривал Бога пожалеть страдающих, помогать нуждающимся и простить грешных…

По окончании молебна о. Иоанн, благословив всех присутствующих, уже собирался идти для окропления святой водой всех комнат небольшой квартиры больной, как вдруг в комнату, где он совершал молебствие, ворвалась какая-то большого роста и крепкого телосложения женщина с искаженными чертами лица и диким неистовым воплем. Вцепившись в нее с двух сторон, две тоже рослые и дюжие женщины тщетно пытались и силились удержать ее. С проклятьями на устах, со скрежетом зубов и звериным воем бросилась она к о. Иоанну, стремясь сорвать с него его наперсный крест. Минута была жуткая, и невольный трепет страха и ужаса охватил всех присутствующих при виде этого расходившегося чудовища.

Спокойным движением руки о. Иоанн высоко поднял золотой крест, с которым он намеревался идти для окропления комнат, и в это же мгновение мы все услышали его грозно-повелительный голос:
- Властью мне данной повелеваю тебе выйти из нее!..
При этих словах бесноватая затрепетала всем телом и бездыханной рухнула на пол.
- Умерла! Умерла! - закричали в испуге обе женщины, но о. Иоанн успокоил их, сказав, что она жива и скоро придет в себя. Через две-три минуты лежавшая на полу бледная, как мертвец, женщина стала подавать признаки жизни, а немного позднее мы все увидели ее со слезами на глазах кротко и покорно идущей вслед за о. Иоанном со скрещенными на груди руками…»https://koparev.livejournal.com/7560724.html

[Валерия57]

ВИДЕО-- Бутейко проводит занятия
https://dzen.ru/video/watch/69555190...from_site=mail

=============================================
протоиерей Александр Мень
Сын Человеческий
https://lib.pravmir.ru/library/readb...igg79698920587


И БЫЛО УТРО...
https://litmir.club/br/?b=187493
Воспоминания об отце Александре Мене
(22 января 1935, Москва — 9 сентября 1990,
==========================================
Книга: Меняю жир на силу воли

Автор: Ярослав Брин

https://pikabu.ru/story/chto_pochita...fnkkr902830469